Девочки, немного урезала, оставила что поинтереснее, на мой взгляд, и выкладываю воспоминания бабушки с просьбой.
Кто захочет и сможет, молитвенно воздохните о ней, пожалуйста.
Человеку в этом году 80 лет. В ясном уме и трезвой памяти. Но всю жизнь жила без Бога, как и многие из ее поколения. Болит душа о ее обращении.
Говорит, что всегда верила "в душе", а вот к Церкви - никак.
Раба Божия
Анна.
Спаси Господи
--------------------------
Итак...
---------------------------
Моя родина – Урал. Край Бажова, Шишкова, Мамина-Сибиряка…Край таинственной и неповторимой природы: гор и лесов, озер и рек… Край золотых полей и золотой осени, край пьянящей весны и журавлиных криков…Край жемчужных рассветов и рубиновых закатов, край ягодного, грибного лета и снежных морозных зим с сугробами до окошек и удивительным звездным небом…
Я помню начало моих корней от своего деда, Ефима Кузьмича Медведева. Это был спокойный, тихий, очень старательный и добрый человек, коренной уральский житель. Как сейчас вижу его ясные синие глаза из-под густых бровей, бороду лопатой… Жил он в деревне Камыши Шадринского района Курганской области. Семья его состояла из тринадцати человек, я родилась четырнадцатой. В то время, при старом патриархальном укладе, в деревнях жили большими семьями – отец с матерью, сыновья, снохи, – и трудились все вместе, каждый имел свое занятие и знал свои обязанности. Старшим над всеми был отец, который пользовался непререкаемым авторитетом и уважением среди домочадцев. Ему принадлежало последнее слово при решении всех вопросов семьи и право при необходимости наказывать даже взрослых сыновей. Но в семье Ефима Кузьмича таких случаев не бывало, потому что он вырастил детей в послушании, на собственном примере трудолюбия, рассудительности и верности своему слову.
Жена его, Настасья Николаевна, была женщина строгая и даже суровая. Весь семейный уклад держался на ее серьезном старании. Каждый знал, что делать с утра, а что делать вечером – Настасья Николаевна разумно планировала и распоряжалась всеми домашними делами. Благодаря этому в семье был большой порядок, а это – и залог ее достатка.
В семье Медведевых было большое хозяйство. Держали пять коров, двух лошадей, свиней, птицу, сами сбивали масло, имели пимокатную мастерскую. Летом занимались землепашеством, а зимой все старшие во главе с дедом шили тулупы, мастерили хомуты, вили веревки и катали пимы (валенки), и никто не ленился. По словам русского поэта Николая Некрасова,
Эту привычку к труду благородную
Нам бы не худо с тобой перенять.
Благослови же работу народную
И научись мужика уважать.
Работой обеспечивался и достаток – вдоволь было всего. Помню такой случай. Женщины собрались бить масло (а били маслобойкой, вручную). Оставили сливки в сенях, да как на беду зашла свинья. Уткнула мордой в ведро, отряхнулась и заляпала жиром все стены. Выскочили бабы из избы, заохали, а Настасья Николаевна говорит: «Давайте, девки, быстро мойте сени-то, да вылейте поросенку сливки. Дед придет да заругается». Быстро прибрали сени, дед пришел и знать ничего не знал. И никто не жалел, что целое ведро сливок пропало. На следующий день от пяти-то коров столько же собрали. Но зато уж когда праздник – было чем и полакомиться. Целую кошёвку стряпали пельменей, много пирогов, русские шаньги… Всего было вдосталь, и угощать в нашей семье любили.
Отец мой, Александр Ефимович, в юности был очень красив: чернобровый, ясноглазый, и заря алая была разлита по лицу этого молодого парня. До двадцати лет он жил под началом своих родителей и горя не знал. Но горе вместе с радостью пришло к нему однажды, когда он ехал за реку на гулянье, и встретил там русоволосую, голубоглазую красавицу, которую звали Афанасия – Афоня. Полюбилась ему эта голубоглазая, и решил он ее посватать. Но отец был категорически против. Семья Афанасии была бедная, ее отец, Иван Антропов, погиб в первую мировую войну на фронте, а мать осталась с четырьмя детьми. И, конечно, в зажиточной семье Медведевых, которые высоко ценили достаток, не считали Афоню хорошей партией для сына. Но тот твердо стоял на своем:
– Если не поедете сватать, – заявил он, – я не поеду на пашню.
Он лег под телегу и забастовал. Несмотря на строгость матери и увещевания отца, он из-под телеги не вылез до тех пор, пока отец не стал запрягать лошадь. И вот, посадив жену и сына в ходок, Ефим Кузьмич поехал к Антроповым.
Хозяином в семье был старший брат Афанасии, Василий Иванович, которого по отчеству величали уже с семнадцати лет. Навстречу Медведевым открыли ворота, приняли их честь по чести. Когда же была высказана просьба, с которой приехали гости, то дело повернулось неожиданно: восстал Василий Иванович.
– Не позволю в богатый дом ехать! Станешь, Афонька, прислугой у них! Не для того мы тебя растили!
Афонька заплакала, но с братом не поспоришь… Гости ни с чем уехали, и сватовство не состоялось.
Тогда молодые, встретившись за рекой, договорились, что Афоня тихонько возьмет свое подвенечное платье и через окошечко – к своему возлюбленному. Александр запряг лошадь в ходок и ждал в условленном месте. А дома, по большому настоянию сына, родители, сдавшись, готовили стол. Когда жених привез невесту, все вместе поехали в церковь, и там родители мои, Александр и Афанасия, обвенчались. С этого дня их жизни соединились в одну, теперь у них были общие скорби и радости, и несли они свой жизненный крест уже вместе. А он был ох как нелегок…
Родня Афони и не подозревала, что их красавица сбежит с молодым женихом. И когда тайна раскрылась, то девушке, конечно, не прислали ни приданого, ни поздравления. А Василий Иванович, узнав о дерзком самовольстве сестры, запретил ей, а также кому-либо из новой родни, показываться у себя в доме. Когда молодая Медведева с мужем все же появилась у родного порога, то ворот им не открыли. И полгода Афоня была отвержена своей семьей. Только когда мать, Федосья Демидовна, узнала, что молодые ждут ребенка, они с Василием Ивановичем собрали глухой воз приданого и подъехали к воротам дома Медведевых. Ворота гостеприимно открылись, и, наконец, сваты обнялись…
Афанасию в доме мужа приняли любовно. Она была усердна и неутомима в любой работе, да и мастерицей была – шила, пряла, вязала, вышивала… И ее ставили в пример другим домочадцам. Свекор, уважая свою молодую невестку, звал ее Афанасией Ивановной, хотя ей было в то время всего девятнадцать лет.
Дед Ефим Кузьмич при всей своей доброте был очень бережлив, даже скуп. Однажды на сенокосе мама должна была сгребать сено, а у нее не оказалось грабель. И дед очень мирно и тихо сказал: «Грабельки-то, Афанасия Ивановна, надо было свои принести». А стоили они пятнадцать копеек…
Долго ли коротко, у Александра и Афанасии появилась на свет дочь. Меня назвали Анной, и я родилась в эту семью четырнадцатой. Это произошло 4 декабря 1929 года, в разгар вьюжной, снежной уральской зимы. Положили меня на печь. Там же сушили и валенки – пимы, как говорят на Урале. А дед смеялся: «Не забросайте-ка пимами-то внучку! Уж больно она хороша, ясноглазая!». Так он меня называл и потом.
Казалось, жизнь наладилась, все довольны, в семье царили любовь да согласие. Но наступил 1931 год, когда великий перелом стал достигать глубин России. И до наших Камышей дошла коллективизация. Люди, нажившие большое или маленькое состояние своим тяжелым трудом, стали называться кулаками, и считалось, что кулаки и подкулачники в деревне – заклятые враги сталинской коллективизации. Отец мой был дальновидным человеком. Он понял, к чему ведет эта коллективизация, и очень уговаривал деда: «Продай все! У тебя дом, пимокатная мастерская, пять коров, две лошади, свинья.… Продай, и поедем в Свердловск, к старшему брату Николаю». Но дед, до слез любивший свой дом, свою большую семью, дорожил плодами ее труда и, конечно, ни за что не мог расстаться со своим хозяйством. Тогда отец позвал с собой брата Ивана и сестру Мусю, взял маму и меня, и в таком составе мы уехали в Свердловск (ныне Екатеринбург).
И вот однажды приехали на лошадях из комбеда. Комбедом (комитетом бедноты) именовалась такая своеобразная организация, которой было дано право решать на свое усмотрение, кого раскулачивать, кого оставить. Комбед решил, что деда Ефима Кузьмича надо раскулачивать, потому что у него был полный амбар добра: и тулупы, сшитые для продажи, и пимы, и веревок было очень много наплетено (для этого сеяли коноплю). Когда раскрыли амбар, тут еще присоединилась беднота – уже местные воспользовались удобным случаем – и стали, грубо говоря, растаскивать это добро. Тащили всё: кто мерил валенки, кто тулупы, которые дед шил зимами, кто хватал веревки, новые хомуты… Дед стоял в отчаянии, не в состоянии ничего предпринять, просто смотрел на этот откровенный грабеж и качал головой. Дошла очередь поднимать огромного борова, который лежал на пригоне. Но комбедовцы, не привыкшие к обращению с такими тяжелыми и норовистыми животными, не могли даже подступиться к нему. Боров, чувствуя неладное, вскочил, стал метаться по пригону и не давался в руки. Один из комбедовцев обратился к деду:
– Ефим Кузьмич! Ну, помоги хоть изловить!
– Нет, ребята, – спокойно отвечал дед, – я вырастил, а уж вы справляйтесь со своим делом сами.
Наконец, борова с трудом погрузили на телегу, забрали у деда лошадей и коров, а его самого выселили из дома. Разрешили ему жить в своем же флигеле, а потом он при колхозе был сторожем и свои же амбары караулил. Семья Ефима Кузьмича распалась, стал он жить один, причем чрезвычайно бедно. Наварит себе супу из чечевицы, помешивает и тихонечко приговаривает: «Суп-супец, суп-супец…». Позже в деревню вернулась Настасья Николаевна, и доживали они век вдвоем.
А мы впятером (папа, мама, дядя Ваня, тетя Муся и маленькая я), бежав от коллективизации, поселились в Свердловске. Там работы было очень много: как раз строился УЗТМ – Уральский завод тяжелого машиностроения, и на работу принимали всех. Наскоро строили бараки, устраивали нары, и п
окатом жили – семья с семьей рядом, разгороженные пологом. Это были 1932-33 годы. Работали все на стройке.
Из Камышей мы уехали без разрешения властей, и у нас не было документов о том, что мы отпущены из деревни, а самотек преследовался законом. Вскоре началась паспортизация. Выглядела она так. Ночью в барак врывалась милиция, поголовно всех проверяли, у кого не было документов – арестовывали. Отец, не дожидаясь такой проверки, собрал семью и переехал в город Магнитогорск, где, по словам очевидцев, паспортизация еще не началась. И когда мы приехали в Магнитогорск, где разрабатывалась гора Магнитная и строился Магнитный комбинат, то увидели множество народу. Люди шли в лаптях, в армяках, подпоясанные веревками, с деревянными сундуками – шли за спасением.… В воспоминаниях писателя В.Каверина рассказывается о его поездке в Магнитогорск для получения данных о строительстве «социалистического города». По словам писателя, по быстро возведенному городу бродили, спотыкаясь, умирающие от голода бледные женщины – жены или вдовы кулаков. «Ясно видя прямую связь между ростом кладбища и ростом комбинатов, я как бы старался не видеть эту связь».
На работу принимали всех. Отец быстро окончил курсы ускоренной подготовки к сдаче экзаменов за семилетку, мама закончила ликбез, освоила грамоту, читала даже «Тихий Дон». Работала мать монтером на стройке, проводила на роликах шнур и включала лампочку. Отец поступил работать на железную дорогу диспетчером. Работа была хорошая, оплачиваемая, нам даже дали отдельную комнату. В гости приехала бабушка Настасья Николаевна, с которой мы домовничали, а все остальные работали. Мне тогда было три года, но я эти дни помню, как сегодня.
Все наладилось славно. Но однажды утром, проснувшись, бабушка сказала:
– Ой, ребята, грех будет, беда будет. Страшный сон видела.
Беды боялись. Но продолжали жить и работать, полагаясь на волю Божию.
Мы были дома с бабушкой вдвоем, когда к нам пришли два милиционера. Бабушка, едва живая со страху, невпопад им что-то отвечала. «Ну что ж, коль никого нет дома, всего вам хорошего», – милиционеры распрощались и ушли, плотно закрыв за собой дверь. Едва дождалась бабушка, когда все возвратятся с работы. Пришли Муся, Ваня, вернулись папа, мама. Бабушка в трепете, со страхом рассказала о посещении нежеланных гостей. Отец говорит: «Пойдемте вечером в кино!» – и все ушли. Вечером, когда дома опять никого не было, снова пришли милиционеры. На этот раз они сразу не ушли, сели и стали ждать, а мы с бабушкой напряженно на них глядели. Но вот наши родные вернулись домой. Муся приоткрыла дверь, увидела, что в комнате милиция, и быстро вышмыгнула во двор и спряталась в туалете, а трое зашли – мама, папа и Ваня. Милиционеры стали требовать документы. А какие документы, что предъявить? Папу и дядю Ваню арестовали и отвели в тюрьму.
Мама не один день бегала вокруг этой тюрьмы с передачей, улила слезами дорожку, но свидание не разрешили. Только снова пришла милиция, и принесли предписание: в двадцать четыре часа покинуть Магнитогорск. Куда? Две беспомощные женщины – пожилая и молодая – да маленький ребенок…Мама наняла телегу, мы сложили все свое нехитрое имущество и по мартовской хляби двинули на вокзал. На поезде добрались до Шадринска. Мы снова дома.
Но мы не поехали в деревню, ведь там у нас больше не было родного очага. Мама повезла нас с бабушкой Настасьей к своей родне. Явились мы на радость Василию Ивановичу, а у него была своя большая семья: мать Федосья Демидовна, жена, четверо детей. Так как он был человеком бедным, его не тронули; он в колхоз не стал вступать, уехал в лесхоз и работал там десятником. К чести родственников, они прониклись нашей бедой и приняли нас в свою семью. В то время долг перед родными были превыше всего. Бабушка Федосья Демидовна поставила для гостей большую квашню, настряпала хлеба, и мы остались у них жить. Мать начала работать в лесхозе, а мы с бабушкой Настасьей Николаевной стали приживалками у дяди Васи.
Прожили мы так с полгода, и вдруг получаем письмо от отца. Мать со слезами радости прочла его. «Дорогие, я жив-здоров. Живу в Челябинске, осужден на переселение – теперь я спецпереселенец. Со мной Ваня. Работаем плотниками, строим бараки для переселенцев. Приезжайте, я вас встречу». Мать в слезах стала собираться, а время было осеннее, распутица. Как сейчас вижу: эмалированное коричневое ведро, большая эмалированная кружка, три ложки – вот и все, с чем поехала моя мать на поселение, в неизвестность, навстречу новым превратностям судьбы. Приехали мы в Челябинск, где встретил нас отец. Нас снова поселили в неразгороженный барак с нарами. Но мужчины оказались очень предприимчивыми, стойкими: стали быстро барак разгораживать на комнаты, в каждой комнате ставить печку, со стройки приносить дрова, и каждый старался завести себе домашний угол. Несмотря на такие огромные сложности в жизни, люди заводили семьи, рождались дети. В январе 1936 года и в нашей семье появилось пополнение – родился брат Николай. Соседи по бараку жили дружно, как по пословице: «В тесноте, да не в обиде». Курьезный факт. В комнату к нам, Медведевым, подселили Зайцевых, рядом жили Волковы… Сказано, что все мы из Сибири, с Урала, из лесов – такие у нас были и фамилии…
Конечно, жизнь спецпереселенцев была не сладкой. Высшей инстанцией во всех вопросах для нас была комендатура, а комендант – важным начальником. Паспортов у нас не было, выезда без разрешения коменданта не дозволялось, и если кому-то надо было отлучиться хотя бы на десять километров, то нужно было идти в комендатуру за разрешением. Комендатура следила за каждым шагом переселенцев, и жить под таким надзором было унизительно. Но что-либо изменить было невозможно.
Однажды отец сказал брату: «Ваня, ты один, беги» (дяде Ване было в ту пору 18-19 лет, он не был женат). Куда бежать, еще не знали, но решимость была. Поздно вечером, простившись с братом Александром, Ваня вышел из барака и скрылся в темноте осенней ночи. Долго не знали, где он, что с ним: вестей от него не было. И только через несколько лет, перед самой войной, он дал о себе знать: жил в Ревде (тоже на Урале), был женат, имел детей. В войну дядя Ваня попал в плен, вернулся больной туберкулезом и очень рано умер.
В Челябинске прожили мы до 1937 года… Однажды ночью я проснулась от того, что загудели машины, зашумели громкие голоса, затопали по коридору сапоги…Оказывается, поступило распоряжение всем переселенцам немедленно собраться и ехать на угольные копи. Впопыхах связывали узлы, бросали все в ящик и грузились на машины. Ночь, холод…Стояли морозные январские дни на Урале. Мы снова переезжаем, и опять – в никуда. Это была манера руководства – неизвестность и запугивание. Оказалось, ехали мы недалеко – в поселке Коркино, всего в 30 километрах от Челябинска, разрабатывались угольные копи еще с 1932 года. Туда нас и переселили, на то ведь мы и назывались спецпереселенцами – где есть нужда в рабочей силе, туда нас и «кидают», не заботясь об удобстве наших семей.
И снова – неразгороженный барак. Так как у мамы был годовалый Коля, то поселили нас в общую кухню, которая считалась теплым помещением. Действительно, с вечера там было тепло, так как все топили и варили еду, а за ночь кухня выстывала, покрывалась куржаком, то есть деревянные стены промерзали до появления ледяной корки. Наш младенец заболел. Отец пошел в комендатуру.
Отец поделился с комендантом своим горем, а тот сказал:
– Пойдешь в шахту работать проходчиком – дадим отдельную теплую комнату.
– Пойду, – ответил отец. Надо было спасать сына, которого он очень любил.
Да, мы получили комнату, светлую, теплую, с печкой. Это было вершиной нашего счастья, ведь мы уже более пяти лет жили без теплого угла.
А отец стал работать в шахте проходчиком. Шахта только открывалась, шел проход, рыли шурфы. И на ручном приспособлении – вагонетке – отвозили породу и высыпали в терриконике. Работа была чрезвычайно тяжелая, часто бывали обвалы. Отец дважды попадал под обвал. Один раз ему раз ему разбило голову, другой раз крепью ударило левую руку и срезало половину пальцев. Но отец приобрел привычку к труду еще в детстве, в своей родной семье и, умея трудиться, работал истово, не жалел себя. На шахте отец был всегда передовым человеком, получал премии, награды. Его удостоили даже звания стахановца, очень почетного в то время. Это спасало отца от преследований власти. Ведь он не доверял тому, что происходило в те годы в нашей стране, и трудился не во славу «Партии родной».
Я помню такой случай. По радио передают известия, а где-то вдалеке фонит, и через помехи тоже кто-то вещает, но слышно плохо. Отец ухмыльнулся и говорит: «Один брешет, другой подбрёхивает». Понятно, что такое настроение отцу приходилось скрывать от окружающих. Он хорошо понимал, что вокруг творится. Черные «эмки» – «черные вороны» – ежедневно вырывали из рядов молодых здоровых рабочих, которым на основании чьей-нибудь клеветы инкриминировалась «контрреволюционная агитация», вредительство или другая антисоветчина, их объявляли «врагами народа», гноили в лагерях… Массы людей по всей стране попадали под эту страшную косилку. Власть искала «врагов народа» и находила их даже там, где их не было. Многие из наших коркинских соседей – Суханов, Меньшиков, Яков и Аким Горбенко и другие переселенцы – сгинули без вести, арестованные по 58-й статье – «политические». Но народ знал, что это не враги, а простые труженики, страдающие от жестокой тоталитарной политической системы. И никто не осуждал их, а наоборот, все жалели и сочувствовали. Люди не могли сквозь туман лжи, мистификаций и лицемерия увидеть истинную сущность происходящего. Путем сокрытия от людей и замалчивания истинного положения вещей, жестокостей и фальши воспитывалась вера в победоносное движение к светлому будущему «передового государства», прокладывающего путь к справедливости всему человечеству.
В 1937 году умер Орджоникидзе. На шахте был митинг, и парторг высказывался о большой потере, которую понес наш народ и правительство и т.д. и т.п. Народ, дескать, переживает потерю, вот, у Гилёва даже слезы на глазах – так тяжело он воспринимает утрату. Отец пришел домой и рассказывает, смеясь: «Гилёв заплакал! Да у него вечно глаза-то больные слезятся». А Гилёв был мелким низким человечишкой, стукачом. В то время неизвестно было, кто стучит, а знали только, что по наговору забирали многих. Уже после войны, спустя много лет, Гилёв по пьяни хвалился моей матери, что он «многих выдал, а Сашку пожалел»…
Да, в жизни общества того времени доносы были явлением привычным, но в то же время скрываемым. В связи с этим вспоминается роман великого русского писателя Федора Достоевского – «Бесы». В нем описаны события XIX века в провинциальном российском городке, который должен был стать моделью светлого будущего. Согласно мысли теоретика из «Бесов», Мигалова, системой будущего освобождения человечества должна явиться всеобщая подозрительность, возведенная в закон. Будущий диктатор Верховенский говорит: «У него хорошо в тетради – у него шпионство. У него каждый член общества смотрит за другим. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны». Таким образом, в XIX веке Достоевский печатно показал действительность 1930-х годов.
В жизни спецпереселенцев была еще одна унизительная пытка – постоянный надзор комендатуры. В 40-м году отцу как стахановцу дали в премию билет в Челябинский театр и автомобиль, чтобы доехать. Он побежал в комендатуру доложиться, но коменданта не оказалось на месте, а времени не оставалось. Отец пометался, махнул рукой, сел с мамой в «эмку» и уехал. Наутро был вызов в комендатуру. Комендант размахивал наганом и кричал отцу: «Я тебя сгною!». Но звание стахановца спасло отца и на этот раз.
…Везде приспособится человек. Как верно подметил Гоголь о русском мужике: пошли его хоть на Камчатку, дай в руки топор, и он пойдет рубить себе новую избу. Люди заводили себе грядки, сараюшку, коровёнку и в поселке жили уже, в общем-то, неплохо. Наша семья тоже со временем перестала бедствовать. Отец получал на проходке хорошие деньги, мать-мастерица вела хозяйство и рукоделие.
Отец научил меня чтению, письму, счету. Сам он знал много стихов, от него все эти стихи знала и я. Тогда в школу принимали с восьми лет, а меня не брали, ведь мне еще не было восьми. Я подошла к заведующей и попросила:
– Возьмите меня! Я умею читать, писать, считать, знаю стихи…
– Ну, давай, напиши мне слово «мама».
Я написала. Она задала мне несколько вопросов, на которые я уверенно отвечала, и велела учительнице, принимавшей первый класс, записать и меня. Так в сентябре 1937 года я пошла в первый класс. Училась охотно, на «отлично».
Первой моей учительницей была Мария Александровна Глухих – очень добрая, очень ласковая, очень старательная женщина. Я порой по ошибке маму называла Марией Александровной. Помню такой случай. Сидим мы с мамой за столом, она шьет на машинке. Рядом – лоскутки. Я говорю: «Мария Александровна, можно вот этот лоскуток взять?» Мама засмеялась и сказала: «Можно, можно».
Доброту Марии Александровны я впитала в себя, пожалуй, на всю жизнь. До сих пор помню добрые детские песни, которым она нас учила:
Птичка над моим окошком
Гнездышко для деток вьет:
То соломку тащит в ножках,
То пушок в носу несет.
А вот еще одна:
По солнышку, по солнышку,
Дорожкой луговой
Иду по мягкой травушке
Я летнею порой…
Все эти светлые впечатления впитывались в наши детские души и оставляли там добрый след.
Когда я заканчивала второй класс, в школе решили организовать доску «Наши отличники». Я как лучшая ученица нашего класса должна была сфотографироваться на это почетное место. Но в тот день, как нарочно, я получила в тетради «пос» («посредственно») – были помарки, или что-то не так написано. Я горько заплакала – это была первая посредственная оценка в моей жизни – и, конечно, уревелась так, что фотографироваться не пошла. Да и совесть не позволяла: как я могу фотографироваться, когда я получила «пос»! Возвращалась домой я вместе с Алешей Темниковым, соседом. Алеша был очень смирный и тихий мальчик, и мы всю дорогу шли молча. Когда подошли к нашему бараку, там сидели женщины, в том числе и моя мама. Алеша подошел к ней и тихонько сказал: «А ваша-то сегодня «пос» получила!» Мать всплеснула руками, а я опять горько заплакала.
Эти эпизоды, светлые и грустные, напоминают мне мое доброе довоенное детство.
В 1940 году с тетей Мусей, сестрой отца, мы поехали к деду Ефиму Кузьмичу в деревню. Деда не было дома. А бабушка Настасья Николаевна встретила нас радостно, со слезами, не знала, куда посадить, чем угостить. Когда дед вошел в ограду, бабушка говорит мне: прячься! Я быстро залезла на полати и затихла. Вошел дед и пробасил:
– Дак внучка, знать-то, приехала! Да где же она?
А я, хоть и старалась лежать тихо, все же шмыгала носом. Дед, конечно, догадался, что я на полатях, но не подавал вида и долго меня «искал». Наконец я соскочила с полатей, он обнял меня, посадил на лавку и стал угощать пряником. Видно, долго хранил гостинец для внучки. Помню, сухой пряник не поддавался моим зубам. Сам дед часто пивал чай вприкуску – с маленьким кусочком сахара несколько чашек. Остаток сахара бережно клал на блюдце и прикрывал чашкой – на другой раз…
Время шло. В 1941 году я закончила четыре класса, получила похвальную грамоту, и родители премировали меня поездкой в Свердловск к тетке, маминой сестре Анастасии Ивановне – тете Асе. Тетя Ася жила со своей матерью (моей бабушкой) Федосьей Демидовной. Встретили они меня очень хорошо, приветливо. В воскресный день мы с теткой пошли на рынок. Тетя Ася купила мне в подарок красивую детскую сумочку. Я шла в таком радостном, в таком возвышенном настроении, что забегала вперед перед тетей, заглядывала ей в лицо и что-то рассказывала. И вдруг на площади около громкоговорителя мы увидели множество народа. Мы приостановились. Говорил Молотов. Я тогда еще плохо знала, кто такой Молотов и не могла до конца вникнуть в смысл его слов, но поняла: началась война. Тревожное настроение окружающих передалось и мне. Я плакала и говорила: «Я хочу домой, к маме!». А как поехать, когда шли эшелоны с солдатами, техникой один за другим шли на фронт, на запад … Целую неделю мы с тетей Асей дежурили на вокзале в надежде уехать, но поезда в нашу сторону шли редко. В отчаянии я подошла к дежурному по вокзалу (тетя Ася стояла в сторонке) и сказала:
– Дядя! Отправьте меня домой к маме. Я была в гостях у тети.
– Ну, давай посмотрим. Как ты училась, так мы тебя и отправим.
Он открыл мой табель, мою похвальную грамоту и сказал:
– Ну, молодец! Сегодня ты обязательно поедешь домой.
Я зашла в кассовый зал, где мне выдали билет, и выскочила оттуда, радостная, в объятия тетки. Она проводила меня со слезами, и я самостоятельно поехала в Челябинскую область. Доехали мы до станции Еманжелинск (18 километров от Коркино). Дальше нужно было идти три километра пешком, чтобы сесть на рабочий поезд до Коркино. В какую сторону идти – я не знала, потому что никогда не ездила одна этим путем. Я посмотрела, куда идут люди, и пошла за ними…
Мама встретила меня со слезами: она все это время очень беспокоилась обо мне и не чаяла, что я смогу так скоро выбраться из Свердловска. Конечно, дома прежней обстановки я уже не встретила. Люди были хмурые, удрученные. Война зачеркнула радость. Многие были призваны на фронт, кто-то уже успел погибнуть… Отец мой, работавший в шахте, был временно освобожден от воинской повинности, так как фронту нужна была сталь, а стали без угля не получится.
Прошло полтора года войны. Я училась в пятом, в шестом классе… В августе перед шестым классом и к нам пришла беда. Отца вызвали в комендатуру и предложили ему («как наиболее сознательному и преданному Советской власти гражданину») записаться добровольцем в Уральский добровольческий корпус. Отец написал заявление: прошу отправить меня на фронт с добровольческим корпусом. Мать, узнав об этом, залилась слезами:
– Ой-ёченьки! Саша, ну, зачем же ты написал это заявление!
– Запомни: мы спецпереселенцы, – тихо ответил отец. – Если я не напишу это заявление, меня сгноят в лагере. Если напишу – пошлют на фронт, где я наверняка погибну. Но своей кровью я заслужу вам право жить свободно, а не носить всю жизнь клеймо – семья врага народа…
Мы не спали целую ночь. Было много слез. А наутро на трудовом поезде всех мобилизованных отправляли на фронт. На станции было полно народу, все что-то кричали друг другу, плакали, расставаясь. Когда поезд уехал и все разошлись, на перроне остались две маленькие фигурки. Это были мы с братом Колей. Ему в то время было шесть лет, а мне – двенадцать. Мы еще постояли, не нужные никому, и одиноко побрели домой…
Для нас началась другая жизнь, без отца – по-настоящему военная.
Великая Отечественная война острой болью прошла через сердце. Четыре бесконечно длинных года была нужда, голод и горе.
В начале 1943 года в наш дом пришла большая беда. Возвращаясь из школы, я, шестиклассница, увидела в нашей комнате массу народа, а мать с листком бумаги сидела в слезах. Я догадалась, что случилось. Письмо было от товарища моего отца еще за 20 января 1943 года. Сам отец в последнем недавнем письме сообщал, что новый год встретили с земляком, Александром Малаховым, в окопе. А тут письмо от Малахова, который писал, что они в последний раз виделись в бою, продолжительном и страшном, в котором погиб почти весь взвод. Со слов Малахова я восстановила ту картину в своем воображении…. Отец был у пулемета вторым номером, подносил снаряды, Малахов – первым, стрелял. Но Малахова тяжело ранило в голову и вырвало ребро. Командир скомандовал: «Медведев, к пулемету!» И только отец подполз, еще не успел зарядить пулемет, как взрывом его отбросило в сторону... Но вот бой стих. Пошли санитары. Малахова подняли на носилки, а около моего отца постояли санитары и оставили на поле боя. Он, по словам Малахова, был мертв…
Сейчас известно, что под Курском, где воевал отец, зимой 43-го года шли тяжелые оборонительные бои. Из рук в руки переходили курские территории. Или отец действительно погиб, или попал в плен – трудно теперь судить, потому что похоронная нам не пришла. Помню, еще до войны отец иногда напевал старинную грустную песню:
Как умру я, умру –
Похоронят меня,
И никто не узнает,
Где могила моя...
Теперь эти слова оказались пророческими. Мы плакали, горевали, ждали долго. А потом сами написали в Центральный архив Красной Армии. Нам пришло оттуда сообщение о том, что Медведев Александр Ефимович (был указан номер его части и место, где он воевал в последний раз) пал смертью храбрых в борьбе за свободу своей Родины. Так мы потеряли отца.
Эта скорбь соединила нас со страданиями всего русского народа. А страданий на его долю выпадало немало…
Чтобы не умереть от голода в тяжелое военное время, людям приходилось трудиться изо всех оставшихся сил. Нашу семью от голодной смерти спасал рынок. Мы с мамой копали под лопату 30 соток земли, сажали огород и торговали всем, что выращивали: картошкой, луком, табаком, пекли картофельные лепешки и тоже продавали. Надо было наторговать на хлеб, а буханка хлеба стоила тогда 250-300 рублей.
В марте 1943 года мать оставила нас с братом на хозяйстве, а сама пошла в дальние деревни менять вещи на продукты. В сумерках я возвращалась из школы. Около дома стоял братишка.
– Коля, ты чего здесь?
– Я боюсь заходить один (в то время было много случаев воровства).
– Ну, пойдем вместе.
Мы зашли вдвоем, взяли ведро с пойлом и отправились кормить овечку, как наказывала нам мама. Возвращаясь в дом, из коридора я заметила приоткрытую дверь в нашу комнату. Там горел свет, хотя огня мы не зажигали. Я поняла, что в доме кто-то есть. Неожиданно дверь распахнулась, и на нас выскочил огромный детина. Коля сразу убежал, а я, хоть была сильно напугана, повисла на ноге у непрошенного гостя и стала кричать: «Воры!». Выскочили соседи, задержали его и завели в комнату, кто-то побежал в комендатуру. Детина отчаянно рвался из наших рук, кричал: «Пусти!». А в коридоре уже был слышен шум – бежала нам подмога. В одну секунду вор упал на колени и схватил топор, видимо, принесенный с собой, и, выровнявшись, взмахнул топором над моей головой. Видя неминуемую смерть, я в отчаянии схватила его за руку, и топор вскользь прошел по моей голове. Бежал народ, я стояла вся в крови, кровь натекла даже в валенок. Меня отправили в больницу, зашили рану, и еще долго я была героем поселка.
Несмотря на голодную и бедную жизнь, мы жадно стремились к знаниям и не бросали учебу. Мать говаривала нам: «Учитесь, ребята. С добрыми людьми по одной дороге ходить будете». И мы учились.
В то время мне было двенадцать лет, а брату Николаю – шесть. Брат характером пошел в бабушку Настасью Николаевну: очень своенравный, требовательный, несговорчивый и самолюбивый. Если у него бывало плохое настроение, он заявлял мне: «В школу не пойду! И не думай!». И мне приходилось со скандалом, с дракой тащить его – буквально за воротник. Но когда он оказывался в школе, то сидел и с интересом слушал.
Он читал, писал лучше всех, учился (особенно в старших классах) сознательно и настойчиво. Окончил лесотехнический институт, разбирался в музыке, хорошо знал литературу, сам писал стихи.
Прощальный вальс
Н.Медведев
Перелесок в степи вальс прощальный танцует,
Жизнь-дорога летит, обгоняя года.
Я в дороге опять. Но уже не волнует
Стук колес, что бегут «в никуда»…
Но, повзрослев, Николай жил как бы в двойном измерении: успехи не приносили радости, огорчения выбивали из колеи, и часто он находил утешение в вине. Однако его жена Мария и дети очень его любили, терпели и прощали ему все те горести, которые он им причинял. Не сумев сохранить себя, Николай умер в шестьдесят лет. Я очень переживала его смерть и написала в память о нем стихи:
Брату (ответ)
Юность голодная, зрелость суровая…
Думы о хлебе съели мечты.
В житейских заботах лучшие годы
На мелочи жизни потратил ты.
На подножку «вагона-судьбы»
Заскочил и помчался в мечты.
Бился с жизнью один на один,
И упал, и погиб…не выстоял ты…
…Война начиналась для нас очень тяжело. …Мы, дети и подростки, преклонялись перед подвигами героев. Примеры их любви к Родине, величия духа и бесстрашия вдохновляли нас. Мы хотели тоже совершать подвиги. А подвиги у нас были свои, тыловые.
Не зря говорят: «Медаль за бой, медаль за труд из одного металла льют». Наши тыловики работали буквально круглосуточно. Я помню случай, когда мне пришлось поехать в Челябинск – там служил в трудовой армии мамин брат, Василий Иванович. Он работал в пимокатной, где день и ночь катали валенки для фронта. Общежитие, где жил дядя Вася, находилось недалеко от Челябинского тракторного завода, который в те дни выпускал танки. Невозможно было уснуть от гула земли: с конвейера на фронт непрерывным потоком шли танки. «Все для фронта, все для победы» – было написано на этих танках. Уральцы стойко работали для фронта.
Мы, школьники, в это время хорошо понимали, что победа может быть одержана только общим дружным трудом, и тоже трудились в силу своих возможностей. Мы копали картошку, собирали колосья, работали на обогатительной фабрике, выбирали породу из угля, потому что знали: без угля не будет стали, не будет оружия, не будет победы. Не зря Урал звали кузницей оружия. К нам эвакуировались заводы и с западной части нашей страны. Они, расположившись на площадках под открытым небом, устанавливали станки и начинали работу, выпускали оружие.
Осенью ученики посылались на «сбор колосков»: все шли по убранному уже полю и собирали оставшиеся колосья, чтобы сдать их в хлебный фонд.
…Война шла. В тылу часто появлялись самолеты, они часто разбрасывали листовки, подбадривающие нас в холодные, голодные зимы. «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами». И мы безраздельно верили в это, переживая поражения и радуясь победам наших войск.
А победы эти трудно доставались.…Все же враг начинал отступать – медленно, но верно. Волжским утесом, твердыней назвали Сталинград. Этот город-герой не сдавался, хотя не было ни одной улицы, ни одного здания, которые бы уцелели от фашистских ударов. Бои шли за каждый дом, за каждый этаж, за каждую квартиру. Известен подвиг героя – лейтенанта Павлова. Он до последнего продержался в доме, в котором ему пришлось сражаться. Шли уже рукопашные бои. Но дом выстоял, не сдался. Отныне это здание так уважительно и именуется – дом Павлова. Он стоит и поныне в разрушенном состоянии как памятник героизму наших бойцов в тех жестоких боях за свободу.
Фашисты хотели окружить Сталинград и там окончить войну, но получилось иначе. Наступило время, когда враг почувствовал силу нашего оружия. Нашими войсками под Сталинградом было взято в кольцо 22 гитлеровские дивизии, которые сдались во главе с генералом Паулюсом. Кукрыниксы – творческий союз трех художников-карикатуристов того времени (Куприянов, Крылов, Николай Соколов) – нарисовали портрет грустного Гитлера в платке, а под ним надпись: «Потеряла я колечко, а в колечке 22 дивизии».
После войны немцы приезжали с просьбой разрешить в Сталинграде памятник немецким солдатам, погибшим в этих боях. Но получили ответ: «Мы их сюда не звали».
Десятилетия спустя мы ехали в Крым и специально заехали на экскурсию в город Сталинград, в то время уже город-герой Волгоград. Поразило величие памятника, созданного Виктором Вучетичем на Мамаевом кургане: Родина-мать. Женщина с поднятым мечом смело глядит вперед, призывая своих сынов на защиту родной земли. Она устремляется навстречу ветру, но это ее не пугает.… Ах, никакие слова, никакие архитектурные и скульптурные сооружения не в силах передать величие того подвига, который был совершен в Сталинграде.
Победа над Сталинградом была триумфальным известием. Мы, жившие на Урале (я помню это хорошо), встречались на улицах с незнакомыми людьми, обнимались, плакали от радости. Все говорили: ну, теперь уж скоро, ну, теперь победа близка.
В 1943 году под Курском наши войска долго стояли в обороне, пока не были стянуты все силы. Гитлеровцев окружили дугой, и битва в августе 1943 года получила историческое название Курская дуга. Дуга сомкнулась, и под Курском шли такие бои, что не было видно неба, а земля кипела под ногами. Тогда фашистам был нанесен сокрушительный удар, чаша весов победы все увереннее склонялась в сторону советских войск. И капли крови моего отца есть в этой победе.
…Так, пядь за пядью, освобождал русский солдат свою родную землю, и она вновь начинала свободно дышать. Теперь все были уверены, даже на Западе, что наши бойцы непреклонны в борьбе и в воле к победе.
В 1945 году, весной, я заканчивала восемь классов. Май. Все ждали конца войны. Со 2 по 8 мая ежедневно говорили: ну, сегодня; ну, объявят…а конца все еще не было.
Девятое мая. Урок географии. Ольга Алексеевна, очень строгая учительница, что-то спрашивала. Вдруг кто-то постучал в дверь, и мы, не дожидаясь, кто войдет, сразу все закричали «ура!». Мы догадались, что это – та самая долгожданная весть! И действительно, в класс вошла учительница и радостно сказала: «Дети! Победа! Конец войне!».
Мы кричали, хлопали в ладоши, кто-то заплакал. Конечно, никто уже не помышлял о продолжении занятий. Все гурьбой высыпали на залитый солнцем школьный двор. Откуда-то появился духовой оркестр, играла музыка, начались танцы, с самолета бросали листовки-поздравления с Победой – словом, был праздник. В юной груди все смешалось: свежий весенний воздух, брызги майского солнца и радость новой, мирной жизни.
..............................
…
Мобильная версия
).
! Мои и папины и мамины родственники -- все уральцы, причём абсолютное большинство там так и живёт (Березняки, Соликамск, Реж...). Родители в молодости оба закончили физ-мат Пермского Университета, там познакомились, и в Перми расписались. Потом переехали в Крым, где я родилась и выросла.
