Семейные корни:) ⇐ Другие темы

[Птичка-невеличка]

Спасибо,Ксения*! Очень, очень интересно! Ну прямо, хоть книгу пиши.

[Ксения*]

*Матуся*
спасибо, только это не я, это бабушка моя - литератор.
И "эстет" . Я ее так называю, когда она пошутит по-уральски. А уральский колорит - особенный
--------------
Я еще дальше хотела выложить, только оно сразу все не бралось даже двумя постами. Попробую сейчас.
----------------
.................
...Трудно было людям налаживать жизнь в послевоенные годы. Мы втроем с мамой и братом всю войну жили в одной комнатке в бараке. После гибели отца шахта, на которой он раньше работал, вызвалась помочь нам в строительстве дома. Выделили нам землю, 15 соток кустарника, утвердили план, и началось мучительное строительство. Мать по три раза в день бегала на шахту, которая находилась в трех километрах. Пообещают машину – не дают, пообещают лес – не привезли, и она металась, пока, наконец, мы подняли стены и крышу. Это был 1946 год. Уже мы собирались переезжать в дом, и тут всенародная беда. Лето 1946 года было очень холодным, и беспрестанно шли дожди. Огороды все вымокли, картошка сгнила в земле, а на Урале картошка – основная еда. Наступил самый настоящий голод. Я училась в десятом классе. Пришлось бросить учебу. Я нашла работу оператора (телефонистки) на угольном разрезе. У меня появилась карточка на 800 граммов хлеба (это было целое богатство в то голодное время) и 800 рублей денег, на которые можно было купить три буханки хлеба в течение месяца.
Весной 1947 года мать собрала последние вещи и отправилась за продуктами в Курганскую область. Променяв очень дорогое черное драповое пальто отца, она привезла семенной картошки, крупы, два мешка муки. Весной мы снова посадили огород, все росло замечательно, и голод миновал. В конце 1947 года отменили карточки. Мать пришла из магазина, принесла три булки хлеба и сказала:
– Ну, слава Богу! Теперь живем, ешьте досыта.
Такая радость была у людей! Сейчас трудно представить, например, что по улице идет мужчина, весь обвешанный связками баранок, и смеется, как ребенок.
Дело шло к сентябрю. Мама говорит:
– Давай, Анна, иди в десятый класс. Нельзя бросать на полдороге. Как-нибудь выживем.
И в сентябре 1947 года я пошла в десятый класс. Мало было радости. Во-первых, это был чужой класс: мои одноклассники выпустились и разлетелись кто куда. Во-вторых, я год не училась, кое-что из учебного материала стало забываться, и угас тот запал, с которым я занималась раньше. Честно скажу, я с трудом заканчивала школу.
Но в новом классе я приобрела таких подруг, связь с которыми не прерывалась в течение всей последующей жизни. Ася Иоффе, за одной партой с которой я оказалась, Зина Короткова – эти девочки были из очень бедных семей. У Аси мать одна воспитывала троих детей. И семья Зины была большая, а доходов – только то, что удастся заработать отцу на продаже деревянных изделий, которые он мастерил сам. Постоянным меню, когда бы ни пришел к Коротковым, была печенная в духовке картошка и квашеная капуста. Но не было случая, чтобы они не сказали: садись с нами. Вот удивительное было время – и удивительные люди.
Помню, было начало 1948 года, когда Ася Иоффе мне шепчет: «В рабочем клубе танцы! Пойдешь?» А денег у меня тогда не было. «Ничего, у меня есть! Пойдем!» Это был первый мой «выход в свет»: танцы в рабочем клубе. Три рубля вход, потому что там держали уборщицу, которая после каждых танцев старательно все прибирала, а пол натирала просто до зеркального блеска. Хорошие были танцы…Приходили из Коркино наши деревенские мальчишки, и мы жили мирно.
И вот, пришли мы с Асей на танцы во второй или третий раз. Заходим – полный зал солдат. Серо: целая сотня, наверное. Их привезли на Урал для работы в угольной промышленности без права выезда, потому что не хватало рабочих, и армия была уже трудовой. Мы испугались, думали ретироваться, но любопытство взяло верх. Мы вернулись. Заиграл баян, кто из солдат умел танцевать, кто из штатских осмелел – стали девчат приглашать, и танцы входили в силу. И тут же среди девчонок пошел шепот, что эти солдаты приехали из-за границы, они почти все сифилисные, а это заразно. И вот один из этих «заразных» подходит ко мне, невысокий такой, сероглазый, с большим чубом, и так элегантно говорит: «Разрешите?». Я со страхом, но пошла танцевать с ним. Он начал семенить мелким шагом, по-европейски. Я говорю: «У нас не так танцуют», – и показала, как надо. Он быстренько приловчился, и мы с ним танцевали. Вот с этой самой минуты, с первых наших шагов, и потом целую жизнь, я говорила: это не так, надо делать вот так.
Протанцевав с моим кавалером танец и оказавшись на своем месте, я вспомнила, что солдаты-то заразные! Много позже я узнала от мужа, что он видел из другого конца зала, как я стала вытирать платочком свои руки, чтобы ко мне зараза-то не пристала…
И эта «зараза» долго не приставала ко мне. Встретимся:
– Здравствуйте, рыженькая!
– Хорошо, что у Вас темные волосы, – и прохожу, гордая, мимо, хотя он мне очень понравился. Такой был сероглазый, шустрый, разговорчивый, в общем, такой, какого бы хотелось иметь дружка. Но никаких ухаживаний с его стороны долго не начиналось.
Так прошло полгода. В мае я закончила десятый класс, получила аттестат за среднюю школу. Почему-то в тот год очень многие из нас решили поступать в педагогический институт: на исторический факультет, на литературный, на геофак…
В то время можно было поступить в учительский институт (обучение два года), где получали неполное высшее образование и могли потом работать в 5-7 классах, и в педагогический (четыре года), после которого человек имел полное высшее образование и право преподавать в 8-10 классах.
Я успешно сдала экзамены в четырехгодичный педагогический институт и была зачислена по конкурсу. Летом, гордая, ходила по своему поселку и, конечно, со всякими солдатами не то что ходить, и говорить-то не хотела – студентка! И вот однажды я пошла за хлебом и встретила преподавателя из института – Марка Соломоновича Горнштейна. Я случайно увидела его в нашем городе, он был видный, красивый, но с фронта имел ранение – прихрамывал.
– Здравствуйте, Марк Соломонович!
– Здравствуйте. Ну, как ваши дела? – он понял, что я из числа абитуриентов.
– Сдала экзамены с одним «посредственно», по сочинению. А остальные «четыре» и «пять», поступила! В педагогический.
Он помолчал немного и говорит:
– А вы знаете, что с «тройками» стипендию в этом году отменили?
Я замолчала. Потом попрощалась и всю дорогу до дома ревела горючими слезами. Пришла домой, мать всплеснула руками:
– Ой-ёченьки! Что случилось?
– Мама! Стипендии с «тройкой» не будет!
– Вот беда! – захлопали крыльями, да делать нечего. А мы ведь рассчитывали на эту стипендию. Знать-то, придется мне работать.… Собралась я, горемычная, поехала в Челябинск.
Захожу в приемную к секретарю:
– Я пришла забрать документы.
– Как забрать? Уже зачисление прошло.
Стала я объяснять, что мы так трудно живем, придется идти работать: отец на войне погиб (хотя в это время у нас уже был отчим, Григорий Васильевич; и хороший человек, да дела-то ему до нас не было).
– Ну, как знаешь. – Она нашла мои документы, подала, я свернула их в трубочку, вышла из приемной в расстроенных чувствах и поехала домой.
Через несколько дней на танцах (мое горе не мешало мне бегать в рабочий клуб) я встретила своего воздыхателя. Он знал о том, что я поступила в институт (а для необразованных солдат студент – это было что-то недосягаемое). А когда я рассказала, что учиться не буду, потому что не будет стипендии, он говорит:
– Знаете, поезжайте! А я вам буду помогать.
– Нет, милостыньку я не принимаю, – ответила несостоявшаяся студентка и, гордая, ушла.
А рано утром 30 августа, я еще не встала с постели, пришла Зина Короткова.
– Ну чё, теть Фая! Поедет Анька в институт-то?
А я лежу да слушаю. Мать говорит:
– Ой, Зинка, не знаю. Буди ли, чё ли уж.…Пусть едет, как-нибудь пробьемся.
Я соскочила, скорей-скорей, что пОпадя нарядила – не собиралась ведь ехать,– бегом схватила документы, и мы с Зинкой побежали на остановку. А там стояла открытая военная машина, на которой шофером работал тот самый солдат - Николай, что в мою сторону-то поглядывал. И пригласил меня сесть в кабину. Я в ответ:
– Мне хорошо и наверху, – и, гордая, полезла в кузов.
Николай возил студентов бесплатно. Но когда приехали в Челябинск, он говорит:
– В следующий раз всех повезу, а вот ее (показывает на меня) – нет.
– А почему?
– А за то, что не села в кабинку!
В следующий раз я уже села в кабинку, и после этого мы с ним уже стали дружить.
А в приемной института снова разыгралась трагедия.
– Вот, я документы забрала, а теперь надумала учиться. Так вы, пожалуйста, примите, – смело выпаливаю я секретарю.
– И-и, голубушка! На твое место уже десяток взяли. Где же ты была!..
Я повернулась и вышла. В коридоре зарыдала, уткнувшись в стенку. А в тот год в институте, как на призывном пункте, было очень много военных, отслуживших и пытавшихся догнать упущенное время. Подходит ко мне солдат, высокий такой, и, наклонившись, говорит:
– Девочка, почему ты плачешь? (А прическа у меня была – косички на стороны, невысокого роста, и впрямь – совсем еще девочка).
Я все рассказала с самого начала.
– А зачем ты пошла к секретарю? Тебе надо идти к декану, он формирует курсы.
Но кто такой декан, я еще и не знала.
Солдат повел меня наверх по лестнице, открыл дверь к декану (я успела прочесть на двери «Деканат»), тихонько меня втолкнул и закрыл за мной дверь. Дай ему Бог здоровья, если он жив.
А деканат был расположен в большом помещении, и где-то далеко сидел старичок. Его облик напоминал ученого старого времени. Седенький, невысокий, приветливый.
– Заходи, голубушка. Что хочешь сказать?
А я и слова вымолвить не могу.
– Ну-ну, не рюмай, не рюмай. Давай, успокойся, утрись и рассказывай.
Я стала снова рассказывать свою бедную историю: отца убили на войне, мать одна не может нас учить, я документы забрала, а теперь мама сказала – поезжай, а место уже занято… Декан и говорит:
– Ну, а вот я тебя запишу, а ты потом придешь и скажешь: мама сказала не учись, я что делать буду?
– Нет, уж теперь я не отступлюсь.
– Ну, коль у тебя такое дело, давай-ка лучше в учительский. Будешь работать в 5-7 классах – русский язык, литература. А ума хватит – потом заочно и педагогический закончишь.
– Да нет, мне хотелось в педагогический… Подружки все в четырехгодичный пошли.
– Ну, давай, думай до вечера, придешь к вечерку и скажешь мне, куда ты пойдешь.
До самого вечера я думала, как мне поступить. Посидела на одной паре в учительском, потом в педагогическом... Долго размышляла, и, наконец, к вечеру решила. Пришла к декану и говорю:
– Я иду в учительский, закончу потом заочно.
– Молодец, правильно решила, – сказал декан. – В добрый путь.
И я стала учиться в учительском.
По выходным я приезжала из Челябинска домой, в Коркино. Буквально на второе воскресенье пришли мы с девчонками в рабочий клуб. Смотрю – прямо через весь зал идет ко мне Николай. Поздоровались, заговорили. Николай предложил мне в понедельник ехать в Челябинск с ним, когда он повезет воинскую часть в кино. С танцев мы пошли вместе. Это уже было началом наших серьезных отношений. Прощаясь, он спросил, ждать меня или не ждать.
– Ну, пускай ждать, – неуверенно ответила я.
– Нет, не пускай, а точно.
– Жди…
Зима 1948-49 года. Помню такой случай. Мы простояли с Николаем целую ночь в холодный декабрь. Он в сапогах и в шинели, а я в полушубочке и в валенках. Он прыгал-прыгал.
– Ведь замерз уже, надо расставаться, – говорю я.
– Нет, еще немножко.
Ну, еще немножко постояли... И приезжаю на следующее воскресенье – мой кавалер лежит с воспалением легких в больнице.
Наши встречи продолжались до мая 1949 года. И тут мы рассорились, и притом крупно. А поводом было вот что. Он солдат, ему надо, извините, женщин, а я к этому готова не была, стойко сопротивлялась. Смотрю, он вроде охладел ко мне и отошел в сторону. Мне было грустно и обидно, ведь я ездила всю зиму каждое воскресенье домой и стремилась к нему на свиданье, а когда наступило лето, он от меня отошел. Я горевала, а он, надо сказать, не выпускал меня из поля зрения.
Однажды на танцах меня приглашал Володя Мельник из их же части. Он до войны успел закончить стационарно школу, учился в вечернем институте, грамотный, хороший парень. И он пошел меня провожать. Я ничего против не имела, разговаривала с ним. А на следующий день я пришла к подруге в гости (в другой деревне 2 км от нас), когда слышу под окном голос Николая: «Аня у вас?» Оказывается, он искал меня дома и, узнав от подруг, куда я пошла, раздобыл где-то велосипед и примчался за мной. Я вышла.
– С кем ты вчера шла?
– А какое твое дело? Я же тебя не спрашиваю, с кем ты шел. Ты шел своей дорогой, я своей. Да, меня провожал Володя Мельник.
– Вот я этому «мельнику» намелю, что он у меня будет знать! Садись, поехали домой!
Привез меня к воротам, я зашла, он захлопнул ворота и укатил.
Почти до осени не было определенности в наших отношениях. Николай не ухаживал за мной, но и другим не давал. Сашу, хорошего голубоглазого парнишку, быстренько отшил, поговорил с ним. И Володе Мельнику сказал: «Не лезь не в свое дело». А был еще такой случай. Мельник пригласил меня в городской клуб на танцы. Вдруг нарисовался Коля, а с ним его лучший друг Ваня. Коля сразу подходит ко мне: «Можно пригласить?», и не смотрит на Володю, на меня смотрит. И я пошла с ним танцевать, потому что уже свыклась с мыслью, что он мой и ничей боле. После танца он позвал меня на улицу. Мы вышли, сели на лавочку. Посвистывая, Володя ушел из клуба, пройдя мимо нас. При следующей встрече говорит:
– Ты вообще-то имей голову на плечах-то, а то несолидно получается, – и отошел от меня.
А Николай уже больше и не отошел. Стал вести разговор о замужестве, о том, что нам надо не терять друг друга:
– Скажи родителям, что мы женимся.
– Не я должна это говорить, а ты.
– Ну, я скажу.
И он купил бутылку, кусок колбасы, и однажды после танцев, уже часов в 11 вечера, мы с ним пришли к нам домой. Отчим выскочил в кальсонах, мама – «Ой-ёченьки!», ну, в общем, сели за стол – куда деваться. Николай и стал свататься:
– Мы с Аней любим друг друга и решили жениться.
А мама сразу:
– Ой, нет. Не для того я ее учила, чтобы за какого-то бездомного замуж отдавать. Ни кола, ни двора, ни родни, – в общем, отказала ему (а знала бы, кому отказывает; ведь потом свой век она доживала у него в удобной квартире; он всегда относился к ней очень тепло и терпеливо и до конца дней называл мамой).
Но Николай не смутился:
– Вы согласны – мы женимся, и не согласны – тоже женимся. Правда, Аня?
Ну, что Аня могла на это ответить? И я сказало только:
– Конечно…
Ну, ладно, решили играть свадьбу. Свадьбу играть, а у него еще и паспорта нет, потому что он еще не демобилизовался. К марту месяцу его демобилизовали, мы женились и переехали жить в барак.
Опять барак... Замкнутый круг. Снова в бараке в военном городке.
И мы начали строить дом.
Мой молодой муж оказался очень предприимчивым человеком. Я закончила в августе двухгодичный институт, получила направление на работу в новую школу №26, которая только что построилась, и с 1 сентября уже начались занятия. А Коля, на правах демобилизованного, получил хороший участок земли – шесть соток – и подмогу от начальника стройконторы, где он работал. Тогда люди проще относились к заботам других. Начальник вызвал бухгалтера и говорит: «Дайте ему 100 листов шифера накрыть дом. Выпиши квитанцию и поставь штамп «оплачено».
Помню глубокую осень 1950 года. Я тогда ждала на свет свою первую дочку. Вечером, в сумерках, идя с работы, я почувствовала, как отошли воды. Я глупая была в то время, не знала, как это бывает, и недоумевала – что это такое?.. Однако в роддом меня все-таки успели доставить вовремя, и вот у нас появилась Люся.
Но никакого младенческого «приданого» у нас не было, и когда пришла пора выписки домой, мой муж разорвал мою юбку, чтобы в нее завернуть ребенка, и приехал за нами в роддом…
Дома нас поджидала новая напасть. У меня почти не было молока, и часто моя девочка плакала, голодная.
Но Коля и тут не растерялся. Ему пришло в голову договориться о помощи с соседкой по бараку, у которой тоже был грудной ребенок. Нина работала на молокозаводе и там питалась молочными продуктами, а вечером приходила домой и могла накормить своего ребенка и нашу Люсю. Бывало, Люся расплачется ночью, отец берет ее и несет к соседке: «Нин, подвинься, я Люсю к тебе положу». Вот такие простые люди тогда были…
Вскоре Коля перешел на работу в отдел рабочего снабжения шофером, и мы продолжали стройку. Где на заработанные лес купили, где на сапоги шпал наменяли… Удивительно, что он умел из ничего сделать вещь. Достал новые кирзовые сапоги – а это было целое богатство – и променял их на списанные шпалы, которые тоже задействовал в стройке. Дело шло полным ходом, и в августе 1952 года мы уже переехали в свой дом: три комнаты, кухня, веранда. Конечно, он был построен так-сяк, но это был свой дом: на пригорке, высокий, красивый, в зелени. Что еще обнаружилось в моем молодом муже, так это талант садовода. Еще не закончена была стройка, а он уже заложил сад. Сосед, глядя на него, смеялся:
– Что, сосед, яблоков захотел?
– Если каждый человек посадит по одному дереву, то наша земля превратится в цветущий сад.
Он любовно ухаживал за каждым деревом, каждый отросток радовал его. Сад, заложенный на уральской земле, уже через два года начал давать урожай: стали родить сливы, уральские яблоки… Вскоре наш сосед, глядя на нас, и сам развел сад.
Вскоре у нас родился еще и сынок. Наши дети были способными, послушными. В пять лет Люся читала, в три года Саша складывал буквы и очень хорошо говорил стихи, словом, дети у нас были – не нарадуешься.
Муж работал, занимался строительством, садоводством, а я работала в школе учителем русского языка и литературы у 5-7 классов. Тяжелая была работа. Приходилось вечером, придя с работы, до пяти утра проверять множество тетрадей, писать планы, а рано утром управляться с детьми и снова бежать на работу. В школу пришли в тот год двенадцать человек – выпускников педагогического института, все молодежь, а директором был назначен бывший капитан армии Маслов Михаил Тимофеевич – человек, который научил нас работать. Строгий, требовательный, он придавал большое значение дисциплине учеников: «По правой стороне коридора ходить, чтобы был порядок!»
В новом коллективе я обратила внимание на скромную, очень сдержанную женщину, преподавателя немецкого языка, Фриду Григорьевну Фезер. Родом она была из Крыма, как и мой муж, и это нас сближало. В то время ей было уже под сорок, и все тихонько говорили, что она старая дева. Но в один из дней, после каникул, Фрида Григорьевна пришла в школу с очень интеллигентным мужчиной. «Знакомьтесь – Вильгельм Яковлевич, мой муж», – представила она.
…В 1944 году из Крыма вывозили немцев, греков, татар… Фрида попала на Урал, а ее жениха арестовали. Очень долго она ничего о нем не знала. И вот теперь, после освобождения, испытав всю тяжесть лагерной жизни, Вильгельм разыскал ее в нашем маленьком уральском поселке.
Фрида Григорьевна раньше никогда не рассказывала об этом. Теперь, когда мы узнали эту историю, мы были удивлены таким подвигом верности и силой любви, выдержавшей испытания временем, расстоянием и многими скорбями.
…Год спустя я решила, что моего образования мне недостаточно, и поехала поступать в педагогический институт. А заочно надо было учиться пять лет, но нас, окончивших учительский институт, принимали на третий курс.
Учиться было чрезвычайно трудно. У меня была очень тяжелая работа учителя русского языка. Тогда к учителю были высочайшие требования: дополнительные занятия, работа с неуспевающими, внеклассная работа, проверка тетрадей.… Но, несмотря на это, я продолжала цепляться за высшее образование. Моя заочная учеба продолжалась почти пять лет, и только в 1958 году я получила диплом Государственного педагогического института, а вместе с ним – право работать в 8-10 классах.
Литературу я очень любила. И какой бы материал ни давала своим ученикам, мне казалось, что это самый любимый. Если я говорила о Пушкине, мне казалось, что он – самый лучший из всех писателей мира, если я говорила о Лермонтове, Лермонтов не уступал у меня Пушкину… Грибоедов, Гончаров, Тургенев, Толстой, Достоевский, Чехов – я вдохновенно старалась привить своим ученикам любовь к творчеству каждого из великих писателей, к красоте и самобытности их речи. Любовь к литературе помогала мне дать урок, организовать внеклассное мероприятие. Я вела школьный театральный кружок, проводила вечера, концерты, игры.
Со слезами, с трудностями мы росли профессионально. Но работать мне было интересно.
Много запомнилось хорошего из общения с моими учениками. Я вела детей с пятого до десятого класса, и мы успевали крепко сдружиться. Только заканчивался учебный год, как у нас начинались хлопоты: куда пойдем? где будем в каникулы? После девятого класса ребята настоятельно просили: давайте пойдем в горы, ведь это наши последние каникулы вместе. Собрались. От Челябинска до Златоуста доехали на поезде, а от Златоуста пошли пешком. Это были незабываемые, великолепные минуты общения с учениками. Нам всем нравилась походная романтика – красивая природа, костер в темноте, невероятно вкусная еда, приготовленная самостоятельно… Ребята шли по горам, уставали, но никто не хныкал.
Мы вышли к маленькой речушке. И тут нас застала гроза. Успели только сварить кашу, а уже раздать ее было невозможно: проливной дождь, страшный гром и молния. В горах это было потрясающе: казалось, горы рушились. И вдруг молния ударила по ведру, в котором была наша каша. А ведро стояло почти рядом со мной. Все ахнули и бросились на землю. А когда очнулись, то увидели, что ничего страшного не случилось, и даже каша не вылилась из ведра.
А однажды мы набрели на околок (маленький лесок), не тронутый рукою человека. Там росла черёмуха, и ветви были усыпаны черными ягодами. Но черемуха нас надолго не привлекла, потому что она вяжет во рту, хотя имеет приятный специфический вкус. Мы бросили собирать черемуху, двинулись дальше и вышли к бугорочку, залитому солнцем. Он весь был усыпан красным. «Смотрите, сколько цветов!» – закричали ребята. Когда подошли ближе, мы были ошеломлены: это краснела малина. Столько малины я в жизни не видела. Кусты малины, усыпанные ягодами! Конечно, все сразу набросились есть. Быстро, интенсивно, чмокали. А когда уже сбили охоту, кто-то предложил: давайте соберем в ведро! Ведро моментально наполнилось. К вечеру мы пришли в избушку лесника. Там стояла печка, нары, мы быстро расположились, зажгли печь (благо дров не нужно было искать, вокруг был валежник), и кого-то осенила мысль: давайте сварим варенье. Просто так ягоды есть уже не хотелось. А я, молодая неопытная учительница, не подумала, что ведро-то может дать окисление. Варенье сварили. После ужина, когда стали пить чай, ребята говорят: а можно ложками? Стали есть наше варенье ложками и съели это ведро малины за один вечер. Хорошо, что мы не оставили его на ночь, иначе мы бы, наверное, отравились. Я потом с ужасом представляла, что могло быть... И долго еще мои ученики, уже будучи десятиклассниками, вспоминали то ведро малины.
…Мы шли по Уральским горам. Говорили нам, что где-то тут поблизости есть озеро Ицыл, которое представляет собой необыкновенное явление. Мы долго его искали. И, наконец, перед нами появился Ицыл во всей своей красе. Только вообразить – озеро находится в огромной каменной чаше. Его берега и дно – единый цельный уральский камень. Вода – прозрачная, как слеза. А вокруг – изумительный уральский бор. Сосны. Красота неописуемая. Несколько мгновений все стояли молча. Не было слов, чтобы выразить это восхищение. Потом долго вспоминали, рассказывали дома родным… Но в ту минуту эта волнующая красота сделала нас безмолвными.
Когда мы пришли к озеру Тургояк, известному не только на Урале, но и во всей стране, нас поразила чистота его воды. А на берегу озера были две огромные пещеры. И, хотя до деревни было не очень далеко, наши ребята решили: будем ночевать в пещерах. Это было романтично, ребята долго не могли успокоиться и уснуть – все были полны впечатлений. А наутро, когда мы отошли от озера довольно далеко, девочки-дежурные вспомнили, что они оставили на стоянке топор. Хозяин топора – суровый парень, Сема Меньшенин – возмущался и требовал вернуть топор. И девочки, никому не сказавшись, побежали назад, к озеру. А мы, ничего не подозревая, шли дальше. Когда пришли на привал, сварили еду, стали раздавать, и две чашки остались пустые. Я пришла в ужас: кого нет? А Сема спокойно говорит: «Нина с Леной побежали за топором». – «Что же ты молчал! Ведь прошло уже полдня!» Темно. Что делать, где их искать? А мы остановились на пригорке, под пригорком текла река, противоположный берег которой обрамляли горы. Разбились на 3 команды, я назначила двоих ответственных, а сама пошла с третьей группой. Стали идти разными путями и кричать: «Лена! Нина!» Надо сказать, что в той местности были старинные шахты, в которых когда-то велась ручная добыча угля. Я боялась, что девчонки где-нибудь набредут на шахтные шурфы и погибнут. Ребята мои принимали очень серьезно эту беду и переживали не только за одноклассниц, но и за меня: все понимали, что мне грозила тюрьма. И вдруг горе-путешественницы отозвались: «Мы здесь!» Вот радость-то! Все вернулись в лагерь, накормили девочек кашей. Они говорят: «Какие вы добрые! Так мы заставили вас переживать, не подумавши, а вы нас еще и кашей накормили!» Как потом оказалось, до озера они не добежали. Поняв, что не успеют, они вернулись с полдороги, но пока бежали туда и обратно, мы уже далеко ушли.
Когда вернулись в Златоуст, нам случилось идти по улице мимо тюрьмы. Боря Агарков, шутник и острослов, говорит:
– Анна Александровна! Вон то второе окошечко по вас плакало! Да не дождалось; хорошо, что они вернулись! – И все стали смеяться. Тогда это было уже весело, горе было уже позади.
Вот это эпизоды, которые запоминались на всю жизнь и детям. Время шло, и однажды мне посчастливилось встретить своего бывшего ученика, Бориса Агаркова, который к тому времени был уже взрослым самостоятельным человеком, преподавателем. И через многие годы наш разговор начался: а помните? Мы вспоминали случаи, которые с нами происходили в походах. Эти светлые воспоминания стали не только моими, но и моих учеников.
И у нашей семьи жизнь в Коркино была чрезвычайно интересной. Мы имели свой дом, и в праздничные дни к нам собирались молодые учителя, мы устраивали веселые вечера. Несмотря на то, что на столе была только картошка, капуста да квашеные помидоры, молодой задор всегда присутствовал в наших праздниках. На следующий день диафрагма болела от хохота – так весело нам бывало.
Вспоминается и поход на лыжах. Семья Гильднеров – Рудольф Иванович и Клавдия Аникиевна и двое их детей – ровесников нашим – была с нами в большой дружбе. Рудольф Иванович Гильднер был моим учителем математики и физики еще в десятом классе. Когда судьба привела нас работать в одной школе, мы стали коллегами, а потом начали дружить семьями. И вот зимой, в один из прекрасных солнечных дней, мы решили пойти в лес – в поход на лыжах. Восемь человек – четыре маленьких да четыре больших – направились к лесу веселой вереницей, с шутками, со смехом. А день выдался великолепный. Лес светился насквозь, залитый зимним солнцем. Деревья все стояли в инее, как в серебре, и стоило только чуть тронуть ветку, как серебряный дождь сыпался с деревьев…
…Попутно хочу рассказать о Евдокии Ивановне Наседкиной, удивительном человеке. В годы гонений ее муж, начальник шахты, был репрессирован (после он погиб в лагерях), а саму Евдокию Ивановну отстранили от работы журналиста. Она смело пошла в защиту своего мужа по всем инстанциям и тоже была арестована. Ее дочери Гале Шевченко вместе с бабушкой пришлось уехать к брату Евдокии Ивановны, и Галя до самого десятого класса носила фамилию дядьки – была Прохоровой Ниной – боялись влияния прошлого родителей на судьбу дочери. Я знала это как близкая подруга Гали-Нины.
В 1958 году Евдокию Ивановну реабилитировали, вызывали в Москву и вернули партбилет. Я как раз получила диплом пединститута, и мы втроем встретились у Гали в Челябинске. С грустью глядя на мать, Галя спросила ее:
– Ведь тебе обидно, мама? За твою сломанную жизнь, за годы, проведенные в застенках?
– Я тебе скажу, Галя, – спокойно ответила мать, – история требует жертв.
Мы молчали… Я была поражена стойкостью этого человека…

[Юджиния]

А отец моего мужа с Украины, из кубанских казаков,

А кубанские казаки разве на Украине живут?

[Кумушка]

Ксения*!
Большое- большое спасибо, что поделились с нами рассказами Вашей бабушки!
Читала и понимала, как много общего у людей того поколения. И раскулачивание, и трудные военные и послевоенные годы... Через это прошли и мои родные. Жили очень целомудренной жизнью, в тяготах удалось нашим бабушкам и дедам вырастить хороших детей, остаться при этом открытыми и добрыми.
Передавайте Вашей бабушке Анне поклон от нас!

[Пенелопа]

Ксения*, прочитала всё на одном дыхании! Действительно, материал для книги. А это бабушкин стиль разговора? Она просто художник слова!

...и какие же раньше люди были, на до них, как до Луны...

[Poljanka]

А я на 1/4 кумычка ( вроде так пишется), а муж на 1/4 американец

[жалейка]

Прабабку богатую полячку дед цыган из семьи увёл, народили они 12 оччень красивых детей. Разжились, а их бац и раскулачили, пришли и всё забрали, дед и умер в тот же час, а бабушка стала детей поднимать, но от голода только 5 выжило. Потом, к моей родове добавились молдоване и украинцы (это мамина линия)
Папа Иванов-Морозов из города Мурома до того чисто русский, что на маме ему женится недозволяли, но он сам себе русский. Муж добавил детям литовско-украинских корней.
Теперь дети мои рождаются, как цыганята, потом становятся беленькие, как одуванчики, потом серенькие. То кудрявые, то ровные волосы. А цвет глаз, просто куча вопросов.

[Vasilissa]

Ксения*
Читала, не могла оторваться. Низкий поклон и доброго здоровья Вашей бабушке Анне. Эти записки бесценны, т.к. поколение уходит, и кроме обрывочных сведений и отдельных эпизодов из жизни своих родных мало кто знает. А здесь настоящая повесть.


Добавлено спустя 39 минут 4 секунды:
Матушка Ксения, а не могли бы Вы показать какие-либо фотографии из семейного архива того времени. Очень интересно.

[Ксения*]

Девочки, спасибо за отзывы.

А это бабушкин стиль разговора?

Да, с ее слов (магнитофонная запись). Она учитель русского языка и литературы, вот и говорит так слаженно. Конечно, в домашнем обиходе у нее не такой "высокий штиль" + уральские прибаутки = неповторимый колорит. Люблю свою бабушку
VASILISSA, фото поищу.

[элина]

Низкий поклон всем из того поколения!